АМЕЛИ НОТОМБ

   Аннотация

   Роман «Любовный саботаж» — автобиографический, если верить автору персонажу, автору оборотню, играющему с читателем, как кошка с мышкой.

   Перед нами тоталитарный Китай времён «банды четырёх», где Амели жила вместе с отцом, крупным бельгийским дипломатом.

   Политическая карта 70 80 х годов предстаёт перед читателем как на ладони, причём ярко раскрашенная и смешно разрисованная в ключе мастерски смоделированного — но как бы и не детского вовсе — восприятия непредсказуемой Амели.

   Пустив моего коня галопом, я гарцевала среди вентиляторов.

   Мне было 7 лет. Не было ничего приятнее, чем избыток воздуха в голове. Чем быстрее я мчалась, тем сильнее свистел ветер, сметая все на своём пути.

   Мой скакун вырвался на простор на площади Великого Вентилятора, в просторечии называемой площадью ТяньАньМэнь1, и свернул направо на бульвар Обитаемого Уродства.

   Держа поводья одной рукой, другой я изображала собственное величие, лаская по очереди круп коня и пекинское небо.

   Элегантность моей посадки восхищала прохожих, плевки, ослов и вентиляторы.

   Мне незачем было пришпоривать скакуна. Китай создал его по моему образу и подобию: он был горяч и быстр. Его вдохновлял собственный пыл и восхищение толпы.

   С первых дней я поняла главное: всё, что не красиво в Городе Вентиляторов, то уродливо.

   А, значит, уродливым было почти все.

   И, конечно, красивее всех на свете была я.

   Дело не в том, что эта семилетняя плоть, состоящая из кожи, костей и волос, могла затмить собой ангелов из садов Аллаха или из гетто международного сообщества.

   Прекрасен был мой неистовый танец средь бела дня, бег моего скакуна и моя голова, подобная парусу, надутому дыханием вентиляторов.

   Пекин пах детской рвотой.

   На бульваре Обитаемого Уродства только стук копыт мог заглушить покашливания, запрет на общение с китайцами и пугающую пустоту взглядов.

   Поравнявшись с оградой, конь замедлил бег, чтобы часовые могли меня опознать. Как и всегда, я не внушила им подозрений.

   Я проникла на территорию гетто Сан Ли Тюн, где жила со времён изобретения письменности, то есть уже примерно два года эпохи неолита, во времена правления банды Четырёх2.

   «Мир это всё, что имеет место», писал Витгенштейн3 в своей замечательной прозе.

   В 1974 году Пекин не имел места. Не знаю, можно ли выразиться точнее.

   В семь лет я не читала Витгенштейна. Но ещё раньше, чем я прочла вышеупомянутое умозаключение, я и сама сделала вывод, что Пекин мало походил на прочий окружающий мир.

   Я приспособилас